Русская версия
   20.11.2018
2014
2014 быстрый поиск  
  






ЗАВТРА БУДЕТ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ВЧЕРА?
Руслан Гринберг

Накануне мирового финансового кризиса 2008 года профессор экономики Йельского университета Роберт Шиллер, автор популярных книг «Иррациональный оптимизм» (Irrational Exuberance) и «Новый финансовый порядок» (The New Financial Order: Risk in the 21st Century), обратил внимание на социально-психологический аспект структуры финансовых потоков. Вслед за ним многие экономисты начали включать в сферу своих исследований человеческие эмоции. Даже Генеральная ассамблея ООН в 2011 году приняла резолюцию, согласно которой «счастье должно стать показателем развития страны». Нынешний украинский кризис еще раз подтвердил: мир сегодня живет эмоциями. Иногда в ущерб собственным интересам. Но можно ли направить эти эмоции на созидание, а не на разрушение? Насколько они прогнозируемы и управляемы?

Об этом мы беседуем с известным российским экономистом Русланом Гринбергом, который, опубликовав в начале этого года статью «Опасный пессимизм», написанную им в соавторстве с Дмитрием Сорокиным, открыл широкую дискуссию о психологии экономического развития и роли в нем индивидуумов и государства.

VIP-Inform
Руслан Семенович Гринберг – доктор экономических наук, член-корреспондент РАН, академик Международной академии менеджмента, директор Института экономики РАН, главный редактор журнала «Мир перемен». Лауреат золотой медали Н.Д.Кондратьева 2007 года «за выдающийся вклад в развитие общественных наук».

– Руслан Семенович, похоже, мир сегодня пребывает в мировоззренческом тупике: последние десятилетия повсюду шел процесс деиндустриализации, казалось, что финансы победили, но после кризиса 2008-2009 годов стало понятно, что нужно возвращаться к реальной экономике. Однако этого не происходит – спрос на товары вялый, инвесторы и потребители нервничают и то и дело впадают в панику, весь мир ломает голову над тем, как оживить мировую экономику. И только Россия, несмотря на тревожные экономические прогнозы и всё усложняющиеся политические и экономические отношения с Западом, парадоксальным образом излучает оптимизм. В чем причина? Опять «загадочная русская душа»?

– Действительно, недавний опрос общественного мнения показал, что 87% людей в России считают себя счастливыми. Рейтинг президента достиг заоблачных высот. У нас эйфория по поводу присоединения Крыма. Я сам очень люблю Крым, там совершенно потрясающая природа! Знаете, почему японцы каждый год осенью большими группами приезжают в Бостон? Оказывается, в этом городе желтеющая осенняя листва имеет около 20 оттенков. И чтобы этим полюбоваться, пофотографировать, японцы платят хорошие деньги. В Крыму в этом отношении еще лучше, только вот туристы туда не ездят. И, к сожалению, долго еще не будут ездить.

Мы-то радуемся присоединению Крыма, но мир его не признает. Там надо строить инфраструктуру, но Запад будет этому противодействовать.

– Эйфория эйфорией, но цены-то растут.

– Это очень серьезно. И дело не только в кризисе – мы уже привыкли ждать конца света. Есть ощущение, и у правых, и у левых, и у правящих кругов, и у оппозиции, что нужно искать внутренние причины. Еще совсем недавно, когда Путин говорил, что мир вошел в зону турбулентности, это в каком-то смысле снимало ответственность: мол, они там что-то натворили, а мы на себе чувствуем последствия. Сейчас он признал, что есть внутренние причины.

– Вы говорите о внутренних причинах кризиса?

– Экономического застоя. В 2012 году наш президент сказал: чтобы развивать страну, надо иметь ежегодный 5-процентный рост экономики. И вроде бы для этого были определенные основания. Отсюда и рост социальных расходов, связанных с повышением жизненного уровня, и увеличение расходов на оборону. Я, в отличие от многих, этот подход разделяю: может, хотя бы через оборону начнется конвергенция каких-то военных научно-технических достижений и гражданской сферы на благо простым людям. Здесь есть свои риски, но и свои возможности.

Ничто не предвещало беды, разве что не удалось добиться 5-процентного роста. Думали: раз начинается общее оживление мировой экономики, вырастет и спрос на наши ресурсы. Но этого не произошло. Цены остаются высокими, но не растут. Экономический блок правительства в некотором замешательстве.

А между тем академические экономисты – в нашем институте и в других, проанализировав статистику, поняли: возникла так называемая инвестиционная пауза, поскольку государственные корпорации, государственный бюджет прекратили финансировать мегапроекты. Почему? Потому что всё, что запланировали, – Олимпиада, остров Русский, Универсиада – они уже завершили. Бизнес должен был бы перехватить эстафету инвестиций, и в последние пару лет частные инвестиции даже немного росли, но в целом они все равно слабенькие. В этом-то все и дело. Они не могут компенсировать замедление или прекращение госрасходов на строительство, на реализацию мегапроектов.

Что смущает частных инвесторов? На нашем птичьем языке их философия называется «рыночным фундаментализмом». Они слишком безоговорочно верят в силы саморегулирования, в невидимую руку рынка, в то, что эгоистический интерес в конечном итоге создает благосостояние для всех. Впервые эту философию 250 лет назад сформулировал Адам Смит, и с тех пор она с большим или меньшим успехом воплощается в жизнь.

И люди, которые руководят государством, то и дело проговариваются, что не любят государство, что оно всегда неправильно тратит деньги, а индивидуум – всегда правильно, потому что он заинтересован в успехе своей траты. Но это слишком красиво, чтобы быть правдой.

– Получается, и низы не могут, и верхи не хотят?

– Нет. Просто у влиятельных членов правительства слишком идеологический подход к экономике. Они убеждены, что государства должно быть как можно меньше, а если можно обойтись вообще без него, то еще лучше. Может быть, это и было бы хорошо, если бы частный бизнес перехватил инициативу. Но частный бизнес всего боится. Он притих.

Он у нас еще слабенький – по разным причинам, здесь одно тянет за собой другое. У нас топливно-сырьевые компании определяют судьбу и страны, и индустриального ландшафта. Возникли какие-то проблемы – они сами их решают. Но сейчас они тоже не понимают, что им делать, потому что цены расти перестали, и говорят, что они будут даже снижаться. А мы очень зависимы от этих цен. Гипертрофированно и унизительно зависимы. Чтобы от них не зависеть, нужно делать что-то другое. И здесь возникает идеологическая проблема. Казалось бы, столько времени, по крайней мере лет двадцать, декларируется забота об улучшении инвестиционного климата. «Диктатура закона», помните? Путин когда-то пришел к власти под этим лозунгом. И это очень серьезно и правильно – диктатура закона и законоприменения. Конечно, очень важны и институты, которые поддерживают энергию частной инициативы и удаление бизнеса от власти. Но что получилось?

Ельцинская полуанархия 1990-х требовала закона и порядка. Может быть, даже больше именно порядка. А порядок означает восстановление мощи государства. И она была восстановлена, но с перебором. Частная инициатива не то чтобы защищается государством, она становится очень зависимой от государства. И это лишает ее инвестиционной активности, заставляет жить сегодняшним днем.

Возникает порочный круг. Мы не думаем о перспективах. Мы не думаем о том, что нужно что-то созидать. Но пока мы ничего не созидаем, мы не обретаем уверенности, необходимой, чтобы работать на перспективу. Откуда ей взяться, если у нас нет уверенности даже в завтрашнем дне?

– Так где же выход? Что может вселить в людей веру в то, что завтра будет лучше, чем вчера?

– Не знаю. Существует практика «принуждения к счастью», как было при советской власти: мол, у нас скоро будет счастье, вы пока потерпите, а завтра оно будет! Это одна из форм консолидации общества – установка на оптимизм. Не вы, так хотя бы ваши дети будут жить по-человечески. Не дети, так внуки. И хотя у человека одна-единственная жизнь и он тоже хочет быть счастливым, но… ладно, пусть хоть внуки.

Сейчас, по-моему, другая установка. Мы и так подавлены общей ситуацией, видим, что все у нас как-то не очень складывается: социальное расслоение, отсутствие ощущения защищенности, доверия к власти, к полиции. Мы, конечно, не исключение, во всем мире есть и смута, и уныние. Но я думаю, что именно в России особенно сильно проявляется это общее недоверие друг к другу, ко всем, за исключением ближайших родственников и друзей. Этого почти нигде нет. Все-таки в других странах есть какая-то надежда на институты, которые охраняют право, защищают людей.

Пессимизм, ожидание конца света – это тоже средство консолидации общества. В том смысле, что раз наступают тяжелые времена, то нужно «затянуть пояса» и не требовать какого-то немедленного улучшения жизни. Это тоже сила. Если нас окружают враги, мы должны быть бдительны и довольствоваться тем, что есть. А вот когда настанут хорошие времена… А когда они настанут? Кто его знает, но когда-то настанут. А сейчас пока все плохо. Мы это предсказывали. Даже если будет немножко лучше, чем мы предсказали, это уже наше великое достижение. Вот такая метода – деморализация как средство консолидации общества.

– Выходит, сверху вниз транслируется пессимизм и уныние?

– И в итоге это только дезинтегрирует общество, происходит его атомизация. В нулевые годы все-таки была надежда, что начнется какая-то осмысленная жизнь. А теперь у нас нет целеполагания. Нет величественной задачи, и многие люди просто скучают.

– Вы считаете, людям нужен новый БАМ?

– Почему бы и нет? Я, например, за это выступаю. У нас такой менталитет. Нам трудно бороться в серийном производстве с китайцами и немцами: мы не любим постоянно делать одну и ту же работу. И начинать новые стройки только в соревновательных целях – например, строить больше заводов, чтоб опередить китайцев, – это значит зря потратить деньги.

– Нам постоянно необходимы какие-то героические усилия?

– Нам нужны одноразовые броски, одноразовые мощные проекты: космос, Северный морской путь, Днепрогэс, Саяно-Шушенская ГЭС. Сейчас я ратую за проект высокоскоростной железной дороги Пусан – Лиссабон, которая свяжет Южную Корею и Португалию. Этот мегапроект, с одной стороны, укладывается в наши культурно-исторические традиции, а с другой, выгоден и России, и Европе, и странам азиатского региона. Он резко, в 6-7 раз сократит транспортные издержки по перевозке грузов с Запада на Восток и обратно. Жизнь так устроена, что в период уныния, депрессии, рецессии, ожидания конца света ничто не может заменить активность государства – вербальную, информационную и экономическую.

– А примеры из мировой практики нам не подходят?

Мы не можем следовать традициям Америки или Европы, потому что мы очень сильно открылись остальному миру в 1990-е годы. Была тоска по изобилию. А что такое изобилие? Это когда в магазине всё есть, много всего. Это получилось. Отмена прейскурантных цен плюс отмена монополии внешней торговли – и пожалуйста, в магазинах всё есть. Но главное другое. Если бы только этим изобилием пользовалось такое же количество людей, как на Западе, – две трети населения, – для стабильности общества это очень важно. А у нас до одной трети не доходит, в лучшем случае 25%. И это первоочередная проблема. У нас архаичная структура общества, нет среднего класса, который играл бы решающую роль, у нас есть 3% супербогатых, есть 20-25% людей более или менее обеспеченных, а у остальных – сплошная борьба за выживание.

Недавно прочитал, что где-то, чуть ли не в Курске, два соискателя подрались за рабочее место с зарплатой в 10 или 11 тысяч рублей.

Ну что это такое? Для многих питание, квартира, лекарства – это безальтернативные траты, а все остальное – как получится, если вообще получится. Это чистое выживание. Слава богу, что есть еще натуральное хозяйство. Ну и телевизор, конечно. Он есть у всех.

У нас сейчас эйфория, но Америка и Европа потихоньку, со скрипом создают что-то типа блокады. Это важно понимать. Обидно, когда нам говорят, что мы такая нация, у которой есть Чайковский, Толстой и многие другие, а купить, кроме «калашниковых», нефти и газа, нечего. Но с этим можно было бы мириться – есть же такие страны, как Кувейт. Правда, там этих денег на всех хватает, а у нас только на 10%. Проблема в том, что когда наступают смутные времена, депрессия, рецессия, то чтобы выбраться из ямы, обычно начинают печатать больше денег. Американцы и англичане это успешно делают, а сейчас, возможно, и континентальная Европа тоже начнет. Потому что люди там прижимистые и в кризис не хотят ничего покупать, но если им, условно говоря, кидают деньги с вертолета, они идут в магазин и покупают, тем самым поднимая экономику, сохраняя в ней рабочие места.

Но у нас этого делать нельзя. Я всегда это подчеркиваю. Если у нас напечатать денег, они опять пойдут либо на импорт, либо в валюту. Инфляция у нас и так суровая. Она, конечно, намного ниже, чем была раньше, – «всего» 6 или 7%. Но это актуально для тех же 20% обеспеченного населения. А у остальных все потребление сводится к трем позициям – еда, квартира и лекарства, а там рост цен стремительный – 15, 17, 20%. И есть опасность, что дополнительно выпущенные деньги просто взорвут цены. У нас нельзя бросать деньги с вертолета. Отсюда такая нервозность. Я думаю, что победить ее можно только с помощью мегапроектов. Тем более что это соответствует нашему менталитету. Какой-то американец написал: если вы хотите построить уникальный объект, позовите русских, если нужно построить несколько объектов – только не русских. В этом что-то есть, мы очень творческие натуры.

– Получается, делать ставку можно только на большие проекты? И это повлечет за собой реиндустриализацию, о которой все сейчас говорят?

– Да. У нас, экономистов, это называется «мультипликативный эффект» – когда вокруг возникают новые производства. Кстати, нет худа без добра: может быть, западные санкции, вызванные присоединением Крыма к России, которые, похоже, будут не только политическими, но и экономическими, как раз дадут нам какие-то шансы.

– В смысле отступать будет некуда?

– Не совсем. С одной стороны, нас хотят ущемить, а с другой – себя-то ущемлять никому не хочется. Теоретически нам могли бы причинить много неприятностей. Например, перестать продавать нам еду. Это было бы серьезно, потому что мы до сих пор мало заботились о своей продовольственной безопасности. Но кому тогда ее продавать? Вот и выходит, что своя рубашка ближе к телу.

Почему американцы такие воинственные? Не только из-за того, что они сильнее всех, но и из-за того, что они с нами никак не связаны, у нас почти нет никакой торговли. Исчезнет Америка – и нам ничего. А вот исчезнет Европа – это для нас уже серьезно. Точно так же, как для нее – если мы исчезнем.

– А разве само наличие такого оппонента, как Россия, экономически не мобилизует американцев?

– Так было раньше, а сейчас они не считают нас сильными. Они, конечно, думают, что мы спьяну или с перепугу можем их уничтожить, у нас же ракеты! Но они не считают нас ровней, а раньше считали. Пока никаких особых санкций на нас не наложено, пока и в Европе, и между Европой и Америкой разброд и шатание. И многие мои коллеги думают, что они там поговорят, поговорят и спустят все на тормозах. Мне так не кажется. Я бы сказал, мы выиграли Крым и проиграли Украину: там на высшем уровне русофобия сохранится, наверное, надолго. Я знаю, что даже хорошо настроенные к нам интеллигентные украинцы сильно изменили свое отношение после Крыма.

– Но консолидировать народ лозунгом «лишь бы не было войны» сейчас, наверное, сложно. Особенно когда цены растут.

– Не очень понятно, кстати, почему они растут. Девальвация у нас не очень большая, а импорт тем не менее дорожает. Возможно, это превентивные действия.

– А покупательский спрос между тем снижается.

– Тогда еще более непонятно: раз он снижается, почему цены растут? Если вы раньше продавали пять пирожков по рублю, то теперь один – за пять? Главное, сохранить доход? Да, думаю, в этом-то все и дело. Пусть четверо пирожок за такую цену не купят, всегда найдется пятый. А почему? Если бы была конкуренция, и этот пятый бы не купил. Ведь почему повышаются цены? Потому что у нас маленькое предложение – легко сговариваться. Когда по радио говорят, что Путин обещал повысить пенсии с 1 сентября на 10%, мой водитель бурчит: «Лучше бы он молчал». Почему? Потому что как только об этом объявляют, сразу повышают цены на мясо, молоко – кто на 10%, кто на 8%, кто на 7%, неважно. На Западе ты так просто не можешь поднять цену, от тебя покупатели отвернутся. А у нас почему-то все это делают.

– Это уже, видимо, из области психологии…

– Два великих экономиста первой половины ХХ века – Джон Мейнард Кейнс и Людвиг Эрхард – оба, независимо друг от друга, утверждали, что 50% экономики – это психология.

– Значит, с ее помощью можно управлять? Тут бы и выйти на аван-сцену государству. Запустить бы какой-нибудь проект, который вселил бы в души людей надежду и оптимизм… Кстати, откуда берутся такие «стимулирующие» проекты? Их кто-то специально придумывает, или они стихийно рождаются?

– Нет, их надо придумывать. Стихийно может работать только частник. Что касается государства, то не случайно появилась аббревиатура ГЧП – государственно-частное партнерство. Именно в таком порядке, хотя правительственные экономисты предпочитают говорить «ЧГП». Более того, они даже подчеркивают, что в этом сотрудничестве первую скрипку должен играть частный инвестор, хотя мне это кажется глупостью. Если я вижу проект, который мне выгоден, зачем мне государство? Чтобы бюджетные деньги получить? Но это уже совсем другая история. А в ГЧП именно государство делает проект «вкусным» для частного предпринимателя. Именно оно говорит частнику: «Мы делаем вот это, а ты – вот то, но за это ты будешь иметь вот такую норму прибыли. Мы тебе это гарантируем».

В экспертном сообществе мне говорят: «Как же так? Ты выступаешь за государство, но ты посмотри, какое это государство». В чем здесь ирония судьбы и противоречие? Я за государственную активность и против государственного бюрократизма. Какая логика у моих оппонентов? Государство гнилое, вороватое, бюрократическое, люди его рассматривают исключительно как «частный бизнес» тех, кто у власти, а ты еще хочешь ему дать дополнительные полномочия – к этому сводится львиная доля критики. Но я говорю: другого выхода нет. Каким бы ни было государство, его просто нечем заменить. В противном случае невозможно управлять хозяйственным развитием.

Почему рыночная идеология такая живучая? Потому что, когда веришь в свободные силы рынка, государевым людям и делать ничего не надо – знай ходи на приемы. А руководить государством – это тяжелая, неблагодарная, долгая работа. Но так уж сложилось, что мы страна крайностей. В 1917-м мы выбрали самую левую доктрину – все поделить, всеобщее равенство. И это было правильно, потому что неравенство действительно было чудовищное, весь мир страдал от этого. Мы показали новую модель жизни: пожертвовали свободой, но справедливость была обеспечена.

В 1991-м наоборот: ради свободы пожертвовали справедливостью. А при свободе всегда в первую очередь выигрывают ловкие, хитрые, смелые и наглые. Логика у них простая: меня, предпринимателя, надо холить и лелеять, потому что от меня зависит судьба миллионов – я ради собственной выгоды буду создавать рабочие места, и люди будут счастливы. Но выяснилось, что это сказка, что нужно слишком много условий, чтобы все получалось именно так: институты, профсоюзы, возможность для государства действовать методом кнута и пряника.

Вот простой пример. Скажем, я – капиталист и хороший человек, к тому же воспитанный в СССР. Я с удовольствием вложил бы деньги в Россию. Но когда я вижу, что права собственности тут не определены, не гарантированы, сбыт не гарантирован, зачем я буду рисковать? Я лучше отвезу деньги в Америку, пусть там лежат. Разве это не рациональное поведение? Даже если я не вор и не хочу быть вором. Ведь большинство людей не хотят быть преступниками, они хотят быть законопослушными людьми.

– Многие ваши коллеги утверждают, что у нас осталось каких-то 10 лет на то, чтобы предпринять решительные шаги в плане экономических преобразований, иначе все может кончиться катастрофой.

– Знаете, я уже 15 лет говорю, что осталось 5 лет, а потом настанет конец света. Но оказалось, что прочность промышленности, которую создала советская власть, настолько велика, что крах все никак не наступает. И пока запас этой прочности позволяет, те, кто пошустрее, добились для себя стандарта жизни выше, чем был в Советском Союзе. А остальным, которые не проявляют активности, остается только брюзжать. Они и брюзжат. И живут по принципу: день прошел – и ладно. Такая пассивность – хороший ресурс для консолидации власти, но она блокирует будущее, творческий созидательный порыв.

– Получается, чтобы нам начать что-то созидать, нужны какие-то иррациональные мотивы? Ехать из теплого дома на целину – это же иррационально. Бросить все и вместо отпуска строить БАМ – тоже.

– И тем не менее так было. Советские люди делали это ради будущего.

– А сейчас это невозможно?

– Сейчас нет. Во-первых, тогда была мотивация: завтра будет лучше, чем сегодня. Это очень правильно. Во-вторых, у советского человека была миссия: «Ты – освободитель человечества». Другое дело, что это утопия. Я помню наши разговоры с технарями на картошке. У них была такая гордость: американцы вот это сделали, а мы – вот это, мы им покажем. Мы чувствовали, что можем тягаться на равных. Почему еще у нас такое уныние? Потому что мы потеряли себя, родину, ощущение ее величия. Пусть это была утопия, но это все равно вдохновляло людей. Многие действительно с удовольствием ходили на работу, чувствовали, что делают историческое дело. В фильме «Девять дней одного года» главный герой-физик говорит отцу: «Мы делали атомную бомбу, чтобы спасти мир. Теперь они не смогут на нас напасть». Я уж не говорю про Гагарина. Когда его встречали в Москве, мы сбежали с уроков по водосточной трубе и помчались на Красную площадь, был какой-то общий спонтанный порыв – целовались, обнимались, счастливые тем, что мы – лучшие!

– А нам откуда черпать оптимизм, если сначала прогнозируют 5% роста, потом 3,6%, потом 1,5%, а теперь говорят: радуйтесь, если хоть 1% получится? И откуда при таких прогнозах появится установка, что завтра будет лучше, чем сегодня?

– Здесь нужна воля. Если ты берешь на себя ответственность за страну, ты должен иметь конкретные проекты, а не просто взывать к окружающим: ребята, давайте поднатужимся! Только так, только от целеполагания. Нужно идти к желаемым показателям, а не просто прогнозировать, что будет. Без целеполагания нет стратегического видения.

Подготовила Марина Борисова

_____________________________________________ 

Посмотреть макет статьи в формате PDF     Pages56-62.pdf 

 
 
Москва, ул. Петровка, д.26, стр.2 Телефон (495)625-5323