Русская версия
   20.11.2018
2014
2014 быстрый поиск  
  






ВАСИЛИЙ НЕСТЕРЕНКО. ПОРТРЕТ НА ФОНЕ ВРЕМЕНИ
Илона Егиазарова

Биография этого художника насыщена странными совпадениями и знаками судьбы. В юности он мог остаться в США и влиться в тамошнюю культурную жизнь. Если бы согласился, наверное, не получил бы в 33 года благословение Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II расписывать Храм Христа Спасителя. Василий Нестеренко до сих пор удивляется, как ему удалось за восемь с половиной месяцев справиться с этой колоссальной работой. Он встречался с сильными мира сего, звание заслуженного получал из рук Ельцина, звание народного – от Путина. В 2004 году написал полотно под названием «Отстоим Севастополь!». Говорят, художники обладают даром предвидения. Вероятно, Василий Нестеренко тоже наделен этим талантом, а возможно, просто умеет анализировать, выстраивать исторические параллели и выхватывать из всего потока информации самое главное, судьбоносное.

– Василий Игоревич, как вам пришло в голову написать картину «Отстоим Севастополь!» за десять лет до того, как крымская тема обрела такую актуальность?

– Для меня эта тема всегда была важной. Я украинец по происхождению, но всегда считал Крым российской землей. Украина для меня – родина, я не могу равнодушно смотреть на то, что там происходит. Много раз бывал в Крыму и знаю настроения и чаяния людей. Я написал свою картину в 2005-м, а в 2006-м Украина высказалась против присутствия Черноморского флота России в Крыму. И вот сейчас картина вновь стала яркой иллюстрацией происходящего.

– Эту работу вы посвятили Крымской войне 1853–1856 годов? Существуют разные трактовки итогов этой войны. Какое у вас к ней отношение?

– Многие считают, что мы проиграли эту войну, а мы ее выиграли, мы выстояли! Россия воевала с Великобританией, Францией, Турцией, Италией. Сражения шли по периметру всех российских границ – в Белом море, на Дальнем Востоке и Камчатке, на Кавказе и в Крыму, на Севере, атака была на Кронштадт, Соловки. И чем дело кончилось? Мы одержали победу на Кавказе, была взята неприступная турецкая крепость Карс. В обмен на нее получили вторую половину Севастополя, первая оставалась за Россией.

Говорить о том, что это неудачная война, неправильно. Мы полностью отстояли свои границы. Тема Севастополя снова возникла во время Второй мировой войны. Получается, это особенный город. Если хотите, символ.

К 50-летию героической обороны города, решившей исход Крымской войны, Франц Рубо создал панораму «Оборона Севастополя», к 100-летию, по приказу Сталина, были восстановлены поврежденные во время Великой Отечественной полотно панорамы и музей. А к 150-летию ничего не делалось, как будто и не было такой страницы в истории. Крым был украинским, а там не хотели ничего помнить. Поэтому я и решил написать картину. В исторических работах я пытаюсь говорить о современных явлениях, и «Отстоим Севастополь!» – одно из ярких тому подтверждений. Ведь все причины, приведшие к Крымской войне, существуют и сегодня.

– Что вы имеете в виду?

– Почему возникла первая Крымская война? Из-за религиозного конфликта. Поводом послужил спор между православной и католической церковью о «палестинских святынях», находившихся на территории Османской империи. Речь шла о том, кто будет блюстителем особо чтимых храмов в Иерусалиме. На самом деле, Россию хотели загнать в территориальные границы, существовавшие до времен Ивана Грозного, оторвать от всех морей. Это был план лорда Палмерстона. И как это близко к идеям наших сегодняшних «западных партнеров», которые лелеют планы по расколу России… Тэтчер когда-то говорила, что Сибирь – это общее достояние. Ничего в отношении к нам Запада с тех пор не изменилось. А по плану лорда Палмерстона от России должны были быть отторгнуты Дальний Восток и Сибирь, не говоря уже про Крым, Кавказ, Молдавию, Белоруссию, Украину, Архангельск и Кронштадт. Люди на моей картине и есть Россия – по кругу обороняющаяся. Здесь не представлены враги, мне было неинтересно показывать ни французов, ни англичан, ни североамериканцев, ни турок, ни новозеландцев, ни канадцев, ни итальянцев – кто только не воевал против России! На картине только наши. Что чувствует бывалый ветеран, на руках у которого умирает юноша-офицер, ничего еще не успевший узнать в этой жизни?! Тишина смерти в шуме боя…

– У вас есть серия картин, посвященная Смутному времени. Вы ее тоже проецировали на сегодняшний день?

– Конечно. Смутные времена закончились, казалось бы, в 1613 году – призванием Михаила Романова на престол. Но смута продолжалась и в 1917 году, происходит она и сегодня. Я написал картины «Клятва князя Пожарского», «Молитва Сусанина» и, наконец, гигантский холст «Избавление от Смуты». И, конечно, создавая последнюю картину о том, как враг не только стоял у ворот, а находился и в Кремле, как с Запада подходила огромная армия гетмана Ходкевича, я имел в виду новейшие времена. Россия тогда была на грани потери самостоятельности, часть земель была отторгнута, завоевана Польшей. Но смута была и внутри нас. Каждая из моих работ – говорящая. Что такое избавление от Смуты? Это избавление от своих грехов.

Не могу не вспомнить другую свою картину – «Гибель нашествия», посвященную войне 1812 года. Великая французская армия в 600 тысяч человек, которая в течение двух дней пересекала реку Неман! На стороне Наполеона была вся Европа – бельгийцы, голландцы, французы, поляки, немцы, австрийцы… Все эти люди шли на Русь, а закончилось так, как изображено на моей картине: лежит французский кирасир, а на него смотрит русский солдат, и во взгляде нет ненависти, а укор и жалость: «Ну зачем же ты пришел на чужую землю?!».

– Откуда у вас такой интерес к истории? Что вы пытаетесь понять, вскрыть – уж не генетический ли код страны?

– Я пытаюсь сказать: они смогли, а сможем ли мы? В прежние времена исторические примеры были для нас ориентиром. Когда началась война с Наполеоном, Александр I в своем «Манифесте» призвал каждого гражданина стать Мининым, каждого дворянина – Пожарским, каждого духовного – Авраамием Палицыным. Во время Великой Отечественной вспоминали и Суворова, и Кутузова…

Давайте не будем забывать, что 2014-й – не только год столетия Первой мировой войны, но и год 700-летия со дня рождения Сергия Радонежского. Он был истинным собирателем русских земель, игуменом земли русской. Мы чтим Серафима Саровского, благодаря которому не прошли идеи декабристов и Россия еще целый век оставалась великой страной.

Пока мы разбрасываемся такими именами, Запад в свою пользу переоценивает исторические события. И вот уже Вторую мировую войну, оказывается, выиграли американцы. И вот уже в нашей стране звучат голоса: лучше было не сражаться, а сдаться Германии и пить спокойно сейчас баварское пиво… И вот уже телеканал «Дождь» проводит опрос на тему, а нужно ли было держаться в блокаду ленинградцам. Это пробные шары, нас проверяют, готовы ли мы отказаться, забыть наше героическое прошлое. Поэтому моя задача как художника и гражданина напоминать, что мы сильны своей историей. И только тот, кто забывает об этом, становится легкой добычей для врага.

– Эта мысль тянет на национальную идею.

– Национальные идеи пусть формулируют политики. Художнику даны иные способы донесения идей. Я выражаю любовь к Отечеству росписями храмов, натюрмортами, пейзажами… В последние годы меня влечет тема дальних рубежей России. Уже написаны Байкал, Курилы, Саяны… Серия «Рубежи» была представлена на выставке в Академии художеств – 12 залов только этих работ! Меня манит романтика северных морей, островов, гор, пустынь… Но есть у меня и работа «Забытые»: одинокая избушка – образ России, который остается неизменным – что при Иване Грозном, что сейчас…

– Среди ваших работ много портретов, в том числе сильных мира сего. Расскажите о своих встречах с ними.

– У меня была личная встреча с Ельциным в Кремле. Он награждал меня званием заслуженного художника России в 1997 году. К Ельцину можно по-разному относиться, но то, что он пытался исправить многие ошибки, спровоцированные политикой Горбачева, – это факт. Мы с Борисом Николаевичем беседовали о Храме Христа Спасителя, который я собирался расписывать. У него в приемной долгое время висела моя картина «Отец Отечества» – исторический натюрморт с Петром Великим…

– Ельцин, видимо, и себя ассоциировал с этим понятием – «Отец Отечества»…

 – Не исключаю. Уйдя с поста, он снял картину и увез с собой – говорят, висит теперь где-то в доме его семьи… С Ющенко встречался в Киеве, где проходила моя выставка духовных произведений, как раз направленная на объединение двух наших народов. Ющенко, зная мое отношение к России, тщательно обходил в беседе подводные камни большой политики…

Очень сильное впечатление на меня произвел Уго Чавес. Я делал его портрет. Потом, когда мы встретились во дворце Мирафлорес в Каракасе, выяснилось, что он сам рисует. Чавес предложил, чтобы я закончил одну из его картин. Я не был готов к такому повороту событий. Что делать? Это его палитра, его стиль, его рука… Он был очень необычным человеком, с харизмой и трудной судьбой, сидел в тюрьме, которую много потом рисовал. У него такое фигуративное и довольно мрачное творчество. Та картина, которую он мне предложил закончить, была видом из окна. Я выглянул в это окно и увидел пейзаж в голубоватых тонах. Но на картине Чавеса были черная, желтая и белая краски. Я взял красную краску, сказав, что не хватает цвета революционной крови, и этот цвет действительно все завершил.

Я писал портреты Фиделя и Рауля Кастро, Даниэля Ортеги… Тоже сложные личности, особенно Фидель. На моей картине он чем-то похож на Моисея. Кастро ведь тоже всю жизнь вел за собой свой народ. История покажет, туда ли он вел, но то, что это фигура мессианская – однозначно.

– А как вы оцениваете личность Путина?

– Я трижды беседовал с Владимиром Владимировичем. Если заслуженного художника мне вручал Ельцин, то народного в Екатерининском зале Кремля в 2004 году – Путин. На церемонию можно было взять с собой только одного человека – я пригласил маму. Жена обижалась, но я не изменил решения. Был такой забавный эпизод: мы пришли в Кремль, и вдруг выяснилось, что пропуск на маму есть, а на меня нет. (Смеется.) А тут уже начинается церемония. Маме сказали: ну идите… А кому вручать-то? Вот так меня Господь смиряет. Чтобы не впадал в гордыню. Потом все разрешилось, и мы даже шампанского с президентом выпили. 

Кстати, четыре года я входил в Комиссию по наградам при президенте РФ. Это последняя инстанция перед подписанием главой государства соответствующих указов. На наших заседаниях в том числе решались вопросы присвоения званий художникам, артистам…

Я очень Путину симпатизирую и надеюсь, что 
Господь пошлет ему многолетие и успехов в его тяжелейшем служении на благо России и всего мира.

– Вы ведь близко знакомы и с высшими духовными лицами. Как относитесь к тому, что некоторая часть общества их критикует?

– Я многие годы общался с патриархом Алексием II. Он принимал мои росписи в церквях, писал вступительные слова к моим альбомам, присутствовал на открытии выставок… И с нынешним патриархом Кириллом у меня хорошие отношения. Я вхожу в Совет по культуре при Патриархе. Критиковать всегда легче, чем созидать. У РПЦ никогда не было простых времен. Русская церковь – это душа народа и его сила. Вся история показывает: без Бога мы не можем. Сколько раз на волоске Россия находилась, но с нами был Бог.

– Ваша последняя работа так и называется – «С нами Бог!». А сейчас он тоже с нами?

– Каждому по вере. На одной из моих картин изображен эпизод Первой мировой войны – чудовищный эксперимент, предпринятый германской армией: газовая атака. Сами немцы в противогазах, а застигнутые врасплох русские бойцы ничем не защищены, но, умирая, они побеждают! Для тех, кто умирал медленно, у немцев было припасено еще одно чудовищное изобретение – дубинки с гвоздями. На что в такие моменты приходилось надеяться? Только на Бога… И параллель с сегодняшним днем. Что нам сегодня несет просвещенная Европа? Отказ от христианства, однополые браки? Снова они совершают атаку – только уже на наши духовные ценности… Я люблю Европу, вырос на работах европейских мастеров и рад возможности ездить по миру, смотреть великие творения, созданные в прежние века, но я убежден, что хватит уже оглядываться на партнеров, соседей, необходимо посмотреть в глубь себя, обратиться к истории, к нашим святыням.

– Вы расписывали Храм Христа Спасителя. Но ведь были тогда совсем молоды и не так уж знамениты?

– Мне было ровно 33. Пути, которыми художники пришли к работе в Храме, были разные. Но Господь все так устроил, что в итоге Храм расписывали те, кто этого по-настоящему желал. Девиз Храма «Не нам, не нам, а имени Твоему» призывает жить и творить ради Бога. Предполагалось, что я выполню одну работу, ну две. Получилось, что я сделал четыре – огромные, многофигурные, монументальные… «Воскресение Христово» и «Апостол Матфей» – сдвоенная роспись, высотой в 23 метра, это почти с 8-этажный дом! Две композиционные росписи «Вход Господень во Иерусалим» и «Крещение Господне» – по 15,5 метров каждая. Я делал все один, без помощников, восемь с половиной месяцев. Это было невероятное напряжение, по 14 часов в сутки. Уезжал на рассвете, чтобы немного поспать, – и снова за работу. Сейчас я вспоминаю это время как чудо. Прихожу теперь в Храм со своими детьми на Рождество и Пасху, вижу свои росписи, иконы – и не верю, что это сделал я.

– Вы воссоздавали в Храме росписи Генриха Семирадского?

– Да, росписи Семирадского и Сорокина, иконы Бронникова, а картины в трапезных – мои собственные. Но что значит воссоздавал? Во-первых, старые росписи сохранились лишь на фото. В них не было цвета. Фото были черно-белые, увеличить их больше, чем размер А4, было нельзя – картинка «плыла». Непонятно было даже, кто изображен – мужчина или женщина. Поэтому мы делали не копии, а вступали 
в творческий диалог с первыми авторами, чтобы, с одной стороны, повторить стиль XIX века, с другой – творчески его переработать. Копировать или реставрировать было нечего. Надо было самим создавать лики, характеры…

Интересно, что долгое время шли разговоры о том, что Храм построят, но расписывать не станут, потому что нет людей, способных повторить росписи XIX века… Храм построили, Ростропович уже давал в нем концерты, и вдруг в феврале 1995-го Патриарх Алексий II принял решение, что внутреннее и внешнее убранство Храма будет воссоздано в том виде и в тех материалах, как это было в XIX веке.

– В чем смысл искусства, по-вашему?

– А в чем смысл жизни? В том, чтобы снискать себе спасение. А спасение невозможно без любви. Любовь в искусстве – это призыв к добру. Даже мой цикл работ о войне – не о насилии, а о милосердии, о защите того, что тебе дорого.

– Вы многого достигли в творчестве. Что хотели бы попросить у Бога для самого себя?

– Оставаться художником.

– Кто ваши учителя в искусстве?

– Почти все русские художники, у каждого я что-то брал для себя. Например, у Поленова. Он был человек светлый и глубоко верующий, написал огромную серию евангельских картин, он жил в таком согласии с миром, что даже с большевиками поладил. В результате остался в своем доме, в котором жил еще при царе, организовал музей… Там по сию пору гармония и счастье! А похоронен он в деревне Бехово с потрясающим видом на Оку. Впечатленный этим видом, я написал пейзаж «Заокские дали», который стал одной из любимых среди моих работ для Патриарха Алексия II.

Но высшим для меня достижением является жизнь Александра Иванова. Знаете ли вы, что его знаменитое «Явление Христа народу» и все его эскизы было вариантами предполагаемых росписей Храма Христа Спасителя? Мечту не получилось претворить в жизнь. Но то, как Иванов своей одной картиной прославил Бога, – это подвиг. Вот оно чудо божественного провидения – картина, которая не сравнима ни с чем в мировом искусстве.

В западном искусстве мой ориентир – Микеланджело. Когда учился, принимал участие в работе над копией его «Страшного суда». Я сделал и огромный рисунок его статуи Давида. Рисунков такого большого размера даже в Императорской академии не было. Я «учился» у Франческо Сурбарана – делал копию его «Мадонны», у Ван Дейка – копировал «Портрет Маргариты Лотарингской». Я очень люблю испанское искусство, без ума от «Распятия» Веласкеса. Я даже сделал отклик – свое «Распятие» в 1999 году. Создание этой картины совпало с бомбардировками Сербии. И я помню, как Патриарх Алексий II, стоя у моей картины, говорил журналистам гневно – а он редко повышал голос – о разрушении храмов в Косово и бомбардировках мирных жителей Белграда.

– Меня всегда интересовало, что чувствует копиист...

– Когда учился копировать, вступал в диалог с великими, чувствовал их мысли. Это необыкновенно интересно – перевоплотиться в художника XVII, XIX века, проживать жизнь рядом с Ван Дейком, Семирадским… Происходили необыкновенные совпадения. Семирадский и я, каждый в свое время, начинали расписывать Храм Христа Спасителя с «Тайной вечери». И он, и я, приступив к этой работе, неожиданно получили предложение сделать еще несколько росписей. Семирадский последним заканчивал работы в Храме росписью «Вход Господень во Иерусалим». То же было и со мной…

– Хочу вас спросить как человека, делавшего талантливые копии: правду ли говорят, что в музеях – сплошь фальшивки, а все оригиналы – в частных коллекциях?

– Сделать копию так, чтобы не отличить от оригинала, крайне трудно. И это сказки, что таких копиистов много. Чаще всего происходит такая афера с фальшивками. Например, Иван Шишкин работал в Дюссельдорфе вместе с немецкими художниками, но впоследствии он стал великим, а они остались никем. И вот берут картину неизвестного художника дюссельдорфского периода, соскребают оригинальное имя и подписывают «Шишкин», и сразу вместо 500 евро картина начинает стоить сотни тысяч евро. Подделать подпись можно. А вот картину вряд ли…

В связи с этим вспоминается забавный случай. Голландский художник Хан ван Меегерен, прознав о том, что рейхс-маршал Герман Геринг коллекционирует живопись, написал подделку под Яна Вермеера. Продал ее Герингу за большие деньги, но потом попался. Его судили в Голландии, он признался: картину написал сам, а никакой не Вермеер. Самое смешное, что Герингу об этом сказали во время Нюрнбергского процесса, и этот нацист, которого судили за преступления против человечества, искренне сокрушался по поводу масштабов человеческой подлости: как же ему подсунули даже не копию. (Смеется.) Та картина сейчас висит в Гааге, в одном из музеев, я ее видел, и… это не очень похоже на руку Вермеера.

– Ваши дети хорошо знакомы с вашим творчеством? Пойдут по отцовским стопам?

– Ване 9 лет, второклассник, учится на все пятерки, Маше – 7, она только пойдет в школу, Андрею – 2. В 2010 году была грандиозная выставка в Манеже. Ваня, которому тогда было 5 лет, долго ходил, рассматривал работы, а потом сказал: «Папа, это все ты нарисовал? И даже пуговицы?!». (Смеется.) Мне бы хотелось основать профессиональную династию, но пока об этом говорить рано.

Мои родители – геологи, и это никак не повлияло на выбор моей профессии, поэтому я не давлю на детей. Маша начала заниматься музыкой, Ваня рисует. Но особенность изобразительного искусства заключается в том, что оно не терпит вундеркиндов, наклонности проявляются в 11-12 лет. Так что поживем-увидим.

– Вы на заказ рисуете?

– Конечно, рисую, жить-то на что-то надо. Очень редко заказчиком выступает государство. В основном, частные лица. Моя мечта, чтобы в жизни художников был свой Лоренцо Медичи, при котором в свое время могли творить и Рафаэль, и Микеланджело.

– С каким самоощущением вы сейчас живете?

– В мои 47 все только начинается. Многое еще не сделано. Жизнь не в прошлом, а в будущем! 

_____________________________________________ 

Посмотреть макет статьи в формате PDF     Pages178-187.pdf

 
 
Москва, ул. Петровка, д.26, стр.2 Телефон (495)625-5323